- Слушай, Затворник, ты все знаешь - что такое любовь?

- Интересно, где ты услыхал это слово? - спросил Затворник.

- Да когда меня выгоняли из социума, кто-то спросил, люблю ли я что положено. Я сказал, что не знаю. И потом, Одноглазка сказала, что очень тебя любит, а ты - что любишь ее.

- Понятно. Знаешь, я тебе вряд ли объясню. Это можно только на примере. Вот представь себе, что ты упал в бочку с водой и тонешь. Представил?

- Угу.

- А теперь представь, что ты на секунду высунул голову, увидел свет, глотнул воздуха и что-то коснулось твоих рук. И ты за это схватился и держишься. Так вот, если считать, что всю жизнь тонешь (а так это и есть), то любовь - это то, что помогает тебе удерживать голову над водой.

- Это ты про любовь к тому, что положено любить?

- Не важно. Хотя, в общем, то, что положено, можно любить и под водой. Что угодно. Какая разница, за что хвататься, - лишь бы это выдержало. Хуже всего, если это кто-то другой, - он, видишь ли, всегда может отдернуть руку. А если сказать коротко, любовь - это то, из-за чего каждый находится там, где он находится. Исключая, пожалуй, мертвых... Хотя...

- По-моему, я никогда ничего не любил, - перебил Шестипалый.

- Нет, с тобой это тоже случалось. Помнишь, как ты проревел полдня, думая о том, кто помахал тебе в ответ, когда нас сбрасывали со стены? Вот это и была любовь. Ты ведь не знаешь, почему он это сделал. Может, он считал, что издевается над тобой куда тоньше других. Мне лично кажется, что так оно и было. Так что ты вел себя очень глупо, но совершенно правильно. Любовь придает смысл тому, что мы делаем, хотя на самом деле его нет.

- Так что, любовь нас обманывает? Это что-то вроде сна?

- Нет. Любовь - это что-то вроде любви, а сон - это сон. Все, что ты делаешь, ты делаешь только из-за любви. Иначе ты просто сидел бы на земле и выл от ужаса. Или отвращения.

- Но ведь многие делают то, что делают, совсем не из-за любви.

- Брось. Они ничего не делают.

- А ты что-нибудь любишь, Затворник?

- Люблю.

- А что?

- Не знаю. Что-то такое, что иногда приходит ко мне. Иногда это какая-нибудь мысль, иногда гайки, иногда ветер. Главное, что я всегда узнаю это, как бы оно ни наряжалось, и встречаю его тем лучшим, что во мне есть.

- Чем?

- Тем, что становлюсь спокоен.

- А все остальное время ты беспокоишься?

- Нет. Я всегда спокоен. Просто это лучшее, что во мне есть, и когда то, что я люблю, приходит ко мне, я встречаю его своим спокойствием.

- А как ты думаешь, что лучшее во мне?

- В тебе? Пожалуй, это когда ты молчишь где-нибудь в углу и тебя не видно.

- Правда?

- Не знаю. Если серьезно, ты можешь узнать, что лучшее в тебе, по тому, чем ты встречаешь то, что полюбил. Что ты чувствовал, думая о том, кто помахал тебе рукой?

- Печаль.

- Ну вот, значит, лучшее в тебе - твоя печаль, и ты всегда будешь встречать ею то, что любишь.

Затворник оглянулся и к чему-то прислушался.

- Хочешь на богов поглядеть? - неожиданно спросил он.

- Только, пожалуйста, не сейчас, - испуганно ответил Шестипалый.

- Не бойся. Они тупые. Ну гляди же, вон они.

По проходу мимо конвейера быстро шли два огромных существа - они были так велики, что их головы терялись в полумраке где-то под потолком. За ними шагало еще одно похожее существо, только пониже и потолще, - оно несло в руке сосуд в виде усеченного конуса, обращенного узкой частью к земле. Двое первых остановились недалеко от того места, где сидели Затворник с Шестипалым, и стали издавать низкие рокочущие звуки ("Говорят", - догадался Шестипалый), а третье существо подошло к стене, поставило сосуд на пол, обмакнуло туда шест с щетиной на конце и провело по грязно-серой стене свежую грязно-серую линию. Запахло чем-то странным.

- Слушай, - еле слышно прошептал Шестипалый, - а ты говорил, что знаешь их язык. Что они говорят?

- Эти двое? Сейчас. Первый говорит: "Я выжрать хочу". А второй говорит: "Ты больше к Дуньке не подходи".

- А что такое "Дунька"?

- Область мира такая.

- А... А что первый хочет выжрать?

- Дуньку, естественно, - подумав, ответил Затворник.

- А как он выжрет область мира?

- На то они и боги.

- А эта, толстая, что она говорит?

- Она не говорит, а поет. О том, что после смерти хочет стать ивою. Моя любимая божественная песня, кстати. Как-нибудь я тебе ее спою. Жаль только, я не знаю, что такое ива.

- А разве боги умирают?

- Еще бы. Это их основное занятие.

Двое пошли дальше. "Какое величие!" - потрясенно думал Шестипалый. Тяжелые шаги богов и их низкие голоса стихли; наступила тишина. Сквозняк крутил пыль над кафельными плитами пола, и Шестипалому казалось, что он смотрит с невообразимо высокой горы на раскинувшуюся внизу странную каменную пустыню, над которой миллионы лет происходит одно и то же: несется ветер, и в нем летят остатки чьих-то жизней, выглядящие издалека соломинками, бумажками, щепками или еще как-то. "Когда-нибудь, - думал Шестипалый, - кто-то другой будет смотреть отсюда вниз и подумает обо мне, не зная сам, что думает обо мне. Так же, как я сейчас думаю о ком-то, кто чувствовал то же самое, что и я, Бог весть когда. В каждом дне есть точка, которая скрепляет его с прошлым и будущим. До чего же печален этот мир..."

- Но в нем есть что-то такое, что оправдывает самую грустную жизнь, - сказал вдруг Затворник"Стать бы после сме-е-е-рти и-и-вою", - протяжно и тихо пела толстая богиня у ведра с краской; Шестипалый, положив голову на локоть, испытывал печаль, а Затворник был совершенно спокоен и глядел в пустоту словно поверх тысяч невидимых голов..